Facebook Twitter RSS
formats

Когда власть говорит «Да, смерть!»: патриотизм перестал быть комфортным

ВЦИОМ рассчитал и опубликовал свой очередной «индекс патриотизма» на основе разницы между количеством россиян, считающих себя патриотами и не считающими. Согласно расчетам социологов, эта цифра снизилась до минимального показателя за 11 лет, но сложно сказать, имеет ли вообще какое-то значение ответ нескольких сотен россиян на вопрос «патриот ли вы» в дни футбольного чемпионата Европы – была бы на дворе, допустим, сочинская Олимпиада, цифры были бы другими, и что с того? Важнее совсем другая динамика, сама судьба слова «патриотизм», частота его употребления и степень оловянности в глазах и металла в голосе, с которыми это слово произносится – вот только как измерить эту динамику, по каким показателям, по каким характеристикам? Были ведь времена, когда патриотами называли себя только оппозиционеры, а сторонники власти повторяли присказку про патриотизм как «прибежище негодяев» – сейчас это вспоминается как что-то невозможное, хотя прошло всего двадцать лет.

Исследователю российского патриотизма, очевидно, могут пригодиться некоторые новости этой недели и некоторые слова официальных лиц, сказанные в связи с этими новостями. У нас уже сложился какой-то стандарт патриотического высказывания – ну допустим, когда кто-то говорит «Крым наш», это никого не удивляет, это привычно. Или когда говорят, что патриотизм нужно считать нашей национальной идеей – да и пускай считают, разве способна такая формула вызвать живые эмоции? Чем больше слов произносится на эту тему, тем меньше она трогает, но, как следствие, тем более интересны те патриотические слова, от которых даже искушенный россиянин может вздрогнуть и удивиться.

Важнее совсем другая динамика, сама судьба слова «патриотизм», частота его употребления и степень оловянности в глазах

В этом смысле стоит выделить, во-первых, выступление начальника московского Департамента соцзащиты Владимира Петросяна. Этот сотрудник Сергея Собянина не такая звезда, как его коллеги типа Максима Ликсутова или Марата Хуснуллина, но Петросяну добавила медийности трагедия в Карелии – это его департамент зачем-то отправлял детей в лагерь на Сямозере, и, хотя официальное следствие, кажется, уже решило ограничить круг поиска виноватых территорией северной республики, вопросы к Петросяну никуда не делись, и он сам, очевидно, понимает это и все эти дни много общался с прессой. В нескольких его интервью звучала такая своеобразная притча – трудно сказать, сам ли Петросян ее придумал или взял из реального своего опыта, но, так или иначе, он считает нужным ее рассказывать. По словам Петросяна, возвращаясь из Карелии, он ехал в одном поезде вместе с отцом погибшего на Сямозере мальчика. Успокаивая отца, Петросян, как он рассказывает, в сердцах воскликнул: зачем вообще нужны эти дурацкие походы? Но мужчина, только что потерявший сына, возразил чиновнику: «Вы не правы, дети должны уметь бегать, прыгать и плавать. Иначе каких детей мы дадим России?»

Высказывание, рифмующееся с петросяновским, принадлежит Марии Захаровой из МИДа. В России сейчас гостят сирийские дети из зоны конфликта, одним из пунктов специальной культурной программы для них была встреча с Захаровой. Выступая перед сирийскими детьми, российская чиновница вспомнила о российских военных, погибших в Сирии: «У них тоже были дети, но они пожертвовали своими жизнями ради вашего будущего».

Чем интересны заявления Петросяна и Захаровой? Стандартное российское патриотическое высказывание все-таки обходится без воспевания смерти, оно обрывается на полслова раньше. А тут двое чиновников говорят о смерти, при этом идут к ней с разных концов. Петросян идет как бы с черного хода, у него ведь главная забота – ответственность его департамента за отправку детей в этот лагерь, ему, очевидно, важно избежать связанных с этой трагедией проблем, и именно поэтому он уводит разговор в патриотическую плоскость, переводит смерть полутора десятков детей из категории «погибли из-за коррупции и безответственности» в категорию «погибли за родину» – отсюда и возникает образ отца, который, оплакивая сына, говорит, что все равно важно дать родине таких детей, которые хорошо бегают, прыгают и плавают (кстати, зачем? Очевидно, чтобы они стали солдатами и погибли не в тринадцать, а в восемнадцать лет). У Захаровой, напротив, все в порядке, она выступает от имени всей России перед иностранными гостями и к теме смерти подходит с парадного подъезда – сирийские дети делятся с нею впечатлениями от российских достопримечательностей, и после их рассказов о Сочи и Красной площади разговор сам собой выходит на погибших военных – мол, у нас не только Красная площадь хорошая, но и солдаты прекрасные, погибли за Сирию, оставив сиротами собственных детей – молодцы.

Некропатриотизм Захаровой и некропатриотизм Петросяна имеют принципиально разную природу, но это один и тот же некропатриотизм – воспевание смерти в обоих случаях стало таким же естественным, как любая другая чиновничья фразеология. Именно такое развитие патриотической риторики оказывается естественным безотносительно частных случаев Петросяна и Захаровой – оба чиновники, оба живут в мире государственных слов, а государственные слова за последние несколько лет стали гораздо более резкими, чем прежде, и с каждым днем, если ты не хочешь отстать от остальных, ты должен повышать эту резкость: сегодня говорим о Великой Победе, завтра о спортивных победах, послезавтра о духовных скрепах, все по нарастающей, и в какой-то момент логическое развитие патриотических слов упирается в гробовую доску; уже неловко напоминать о том, что Кремль в последние годы любовно воспроизводитвсю систему ценностей лимоновской партии девяностых и нулевых, а у этой партии ведь тогда был главный лозунг «Да, смерть!» – и было бы странно, если бы власть, подхватившая знаменитое «Сталин, Берия, Гулаг!» и построившая «Другую Россию» в Донбассе, не добралась и до «Да, смерть!».

Некропатриотизм Захаровой и некропатриотизм Петросяна имеют принципиально разную природу

Слова часто бывают сильнее и умнее тех, кто их произносит, и здесь, наверное, именно такой случай. Повышение патриотического градуса в обществе на протяжении путинских лет было целенаправленной государственной политикой – ей можно найти такое довольно циничное объяснение, что в наших условиях, когда государство сверх меры замкнуто на властные персоналии, патриотизм по факту становится лояльностью именно власти и даже конкретным лицам, ее представляющим, а это уже не вопрос ценностей, это уже политтехнология. Технология, скорее всего, оправдала себя, всем всё понравилось, но если устойчивость власти зависит от патриотического помешательства общества, то власть уже не сможет обойтись без помешательства, и стабильность, которая когда-то считалась кремлевской ценностью, теперь просто невозможна – она обрушит государство. В посткрымской России гражданам сначала предлагалось отказаться от незначительных бытовых благ во имя государства – истории про сыр и хамон звучали вполне комично; потом появились бульдозеры, давящие яблоки, и кому-то стало не по себе, но, с другой стороны, это всего лишь еда. За едой последовали принимаемые прямо сейчас «законы Яровой», потом неизбежно будет еще какая-нибудь гадость, и ставки повышаются, повышаются, и вообще непонятно, где предел.

Патриотизм нулевых – болеть за российских спортсменов и певцов на «Евровидении», кричать «Тагил!» на турецких курортах и повязывать георгиевскую ленточку к автомобилю. Десять лет назад могло показаться, что это такой неотчуждаемый и недополняемый пакет – самоощущение патриота было частью его бытового комфорта и не грозило вообще никакими опасностями и жертвами. Потом стало грозить – сначала чем-то несерьезным, потом чуть более ощутимым, потом серьезным, потом очень серьезным. Если данные ВЦИОМа о снижении патриотизма россиян действительно хоть как-то отражают реальное настроение общества, то стоит отнестись к этому не как к снижению патриотизма, а как к инстинкту самосохранения: когда власть говорит «Да, смерть!», самым естественным ответом ей будет «Нет, жизнь!».
Олег Кашин

https://slon.ru/posts/69847

Комментарии отключены.
Home Новости Новости «Комитета-101» Когда власть говорит «Да, смерть!»: патриотизм перестал быть комфортным