Facebook Twitter RSS
formats

«Полная непредсказуемость». Что изменил 2016 год и к чему готовиться в 2017-м

В этом году Россия не начала новых войн, в стране не случилось политических потрясений, если не считать войн силовиков и сопровождающих их арестов по коррупционным делам. Мы по-прежнему воевали в Сирии, испытывали давление санкций и заметное падение уровня жизни.

От 2017 года – последнего года третьего срока Владимира Путина – все ждут больших перемен. Republiс попросил постоянных авторов нашего издания подвести итоги прошедшего года и предположить, чего можно ожидать от наступающего.


Андрей Мовчан, руководитель экономической программы Московского центра Карнеги


Я бы постарался очистить информацию о прошедших событиях, не сваливать в одну кучу брекзит, Трампа, Путина и не говорить о «консервативном повороте». Брекзит – плод неудачной политической интриги, по-видимому ничего не меняющий ни в Великобритании, ни в ЕС; Трамп – результат протеста против истеблишмента и левых перегибов в политике в общем-то успешной страны (кроме того, будущий президент США – проповедник примата экономики и снижения роли внешней политики). Россия же в 2016 году – это все та же Россия, с той же властью, теми же пороками и преимуществами, что и 10 лет назад, только за 10 лет наши преимущества уже почти растаяли, а пороки разрослись, и их проявления выглядят уже не только печально, но и абсурдно.


Десять лет назад мы гордились экспортом нефти и вооружений, удваивающимся ВВП, растущей ролью России в мире, обещанной модернизацией и инновациями. К концу 2016-го мы радуемся и 50% той цены нефти, половину вооружений продаем в невозвратный кредит (лишь бы брали!), миримся с ВВП, откатившимся в долларах назад на те же 10 лет и продолжающим падать, свыклись с положением страны под санкциями, которую ненавидят соседи. А от модернизации остались уголовные дела против «Сколково» и «Роснано», домашние аресты «реформаторов» и бессмысленные оптимистические заявления Рогозина за день до падения очередной ракеты.

Мы воюем в Сирии, как воевали в свое время в Афганистане, в Чечне, в Грузии, на Украине. Только теперь даже власть не может внятно объяснить, зачем мы воюем. Мы все еще приватизируем предприятия. Двадцать лет назад это можно было оправдать тем, что в частных руках они будут более эффективны. В 2016 году мы взяли денег у Центробанка, наврали, что продали иностранным инвесторам долю в «Роснефти», и публично публично о приватизации, которой не было. Наша власть всегда стремилась управлять выборами и всегда это делала. В 2016 году она попыталась избавиться от фальсификаций – и не смогла: местные начальники не поверили приказу и даже не «карусели» организовали, а просто повписывали нужные (как им казалось) цифры в протоколы.

В 2016 году мы окончательно отказались от хорошей мины вне зависимости от игры – и «сверху» и «снизу». Правительство даже не делает вид, что пытается справиться с экономическим развалом – но и избиратели не делают вид, что это их беспокоит. Власть даже не делает вид, что в ней работают достойные люди – среди губернаторов теперь процент преступников в разы больше, чем в целом по стране, антикоррупционные ведомства садятся в тюрьму отделами, под домашний арест уже пошли министры. Но и население не беспокоится – и голосует за тех же, кто назначал преступников на должности.

Важным итогом 2016 года стало ощущение преодоления некоего рубежа. Похоже, что власть в России уже не способна влиять на ситуацию в стране – она сама стала заложницей построенной ею сложной феодальной модели, которая держится на вертикальном распределении прав в обмен на лояльность и системе агрессивной пропаганды. Регионы, министерства, госкомпании уже не производят ничего, кроме карго-культовых действий, за которые (вместе с лояльностью) требуют денег и надзаконных прав. Нарастает игнорирование указаний центральной власти с формальной имитацией их исполнения. Поэтому я очень скептичен относительно перспектив перемен. Да, судя по опросам, общество ментально возвращается из военного похода, и доля уверенных, что великая страна – это страна экономически развитая, вернулась к уровню 2005–2010 годов, вдвое превысив долю апологетов внешнеполитического величия. Но доминирующее видение экономического развития у нас левое, проблему общество видит в том, что «нам мало раздают», а не в том, что «у нас мало прав». Поэтому если и будут какие-то попытки бороться с ухудшающейся ситуацией, то, скорее всего, это будут популистские, близкие к позиции условной КПРФ действия. И это еще хуже, чем то, что есть сейчас.


 

Сергей Алексашенко, старший научный сотрудник Института Брукингса


С одной стороны, экономика, похоже, окончательно приспособилась к новой реальности: низким ценам на нефть, западным санкциям, резкому падению доходов населения, – и экономический спад прекратился. Но те позитивные тенденции, которые мы наблюдали летом и в начале осени, были связаны с конъюнктурой, на которую устойчивый рост не может опираться. С другой стороны, в этом году российские власти впервые за много лет столкнулись с «жестким бюджетным ограничением» – доходы федерального бюджета оказались ниже прогнозов, в то время как раньше они были выше плана, что позволяло в конце года финансировать дополнительные расходы. Косвенным проявлением резко обострившихся бюджетных проблем стал заключительный ответ президента Путина на пресс-конференции, когда он назвал средства «Роснефтегаза» своим резервом, который позволяет финансировать «некоторые вещи <…> когда правительство забывает о том, что есть приоритеты, на которые нужно обращать внимание». Неслабая характеристика правительства – забывает про приоритеты! Ключевыми событиями уходящего года стали, во-первых, арест министра экономики и (в гораздо большей степени) предшествовавшие ему оперативно-розыскные мероприятия в отношении руководителей экономического блока (Дворкович, Белоусов, Улюкаев) только на том основании, что они посмели высказать сомнения в предлагаемой сделке по продаже акций «Башнефти».

Во-вторых, в уходящем году, похоже, окончательно рухнула система макроэкономической статистики. Весной Росстат перестал публиковать очищенные от сезонных и календарных факторов данные о динамике ВВП, а имеющиеся оценки завершаются концом 2011 года. Чуть позже перестали публиковаться ежемесячные данные о динамике инвестиций, а в конце года – о динамике промышленного производства. Я плохо понимаю, как правительство может в такой ситуации принимать обоснованные решения, – это примерно как управлять машиной, у которой отказали все приборы управления, а стекло закрыто толстым слоем грязи. В-третьих, нельзя не обратить внимание на маниакальное упорство Центрального банка, который отказывается идти на снижение ключевой ставки, удерживая ее на запредельно высоком уровне, который давит и без того невысокую активность в экономике.

И последнее – по очереди, но не по значимости. Уходящий год не создал никакой основы для года наступающего. Ситуация в экономике может немного улучшиться, может немного ухудшиться – ни то ни другое не станет неожиданным. И в этом состоит основная проблема – полная непредсказуемость.


Татьяна Становая, руководитель аналитического департамента Центра политических технологий


2016 год был переломным для режима Владимира Путина. Спустя два года после аннексии Крыма, которая оказала на развитие страны большее влияние, чем весь геополитический кризис в совокупности с Донбассом и Сирией, режим почувствовал ее последствия, и они отразились в реальности, в практических решениях. Страна переступила определенную черту, за которой поменялись фундаментальные правила функционирования системы.

Тут можно выделить три уровня перемен. Первый, который мы наблюдали и в первые два года после аннексии, – психологический. Владимир Путин перешел определенную черту, за которой изменилось и отношение мира к России, и восприятие мира в самой России. Самый яркий пример – экстерриториальность российской внешней политики. До 2014 года Путин всегда говорил, что есть зона традиционных интересов России, где мы намерены жестко отстаивать свои права, а все, что за пределами этой зоны, нас мало волнует. Сейчас Россия вышла далеко за рамки своей зоны, и это сохранится даже в случае окончания жесткого противостояния с Западом.

Второй этап перемен – кадровый. Изменение психологии режима не могло не повлиять на свойства его человеческого капитала. Мы наблюдаем дистанцирование от «вертикали» путинских друзей и наполнение более молодыми и менее политически искушенными исполнителями, с которыми Путину просто проще работать. Этот процесс продолжится и в будущем году.

Третий этап только предстоит – это структурные перемены. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется логичным предстоящее глубокое переформатирование системы власти: перетряска правительства, появление новых институтов, реформы силовых органов. Все это накладывается на предстоящие президентские выборы, за которыми начнется адаптация системы к переходному периоду. Путин как безальтернативный лидер начинает уже сейчас растворяться, система начнет готовиться к постпутинскому периоду, стремясь сохранить преемственность (если ресурсы позволят), но с новым качеством. Возможно, что именно наступающий 2017 год станет последним для режима Путина, каким мы его привыкли видеть.


Владимир Фролов, эксперт по международным отношениям


Это год внешнеполитического везения России. Наиболее серьезные риски и угрозы, связанные с российской интервенцией в Сирии и воздействием западных санкций на российскую экономику, не реализовались. На Западе же произошли события, потрясшие основы привычного миропорядка (брекзит, теракты в Европе, подъем правого популизма) и снизившие давление на РФ. Главным подарком судьбы стало избрание президентом США Дональда Трампа, сулящее прорыв в российско-американских отношениях к новому антитеррористическому союзу и отмене санкций. Предполагаемое вмешательство Москвы в американские выборы не было причиной победы Трампа, но шумиха вокруг русских хакеров породила преувеличенные опасения о влиянии России на внутреннюю политику стран Запада, повысив наш международный статус.

В Сирии мы на пороге коренного перелома в результате достигнутого в 2016 году сближения с Турцией. Из сирийского урегулирования оказались выдавлены США, что лишь акцентировало российские притязания на статус великой державы, способной создать собственную коалицию с Анкарой и Тегераном для решения острейшего мирового кризиса. Но Россия все же увязла в Сирии – выйти быстро, не обнулив достигнутого, уже не получится. Как и США в Ираке, Москва вынуждена будет заниматься «нацстроительством» – сирийское государство в прежнем виде больше не существует. Другой проблемой стал рост антироссийских настроений в исламском мире в результате военных действий РФ в Сирии. Кроме того, увлекшись Сирией, Москва ослабила внимание к евразийской интеграции. ЕАЭС превращается во вспомогательный проект для Евразийского партнерства с Китаем.

Россия увязла и в Донбассе – перспектив урегулирования в рамках минского процесса не просматривается. Но вялотекущий конфликт сдерживает «геополитический побег» Украины из российской сферы влияния. С приходом Трампа будет предпринята попытка разменять «уход РФ из Донбасса» на признание Крыма российским и полную отмену санкций.


Наталья Зубаревич, директор региональной программы Независимого института социальной политики


Рассуждать, как регионы России пережили этот год, трудно: статистика есть только по столицам, а остальное – это сугубо экспертные оценки.

Во-первых, есть часть страны, в которой ничего особо не произошло, – это Россия периферий, сел, деревень, малых городов, так называемая «третья Россия». Она и не жила особо хорошо последние годы, а с 2014-го идет сжатие потребления, сжатие доходов. Эта периферийная Россия на кризис отвечает одним и тем же – выживает на том, что есть в огороде.

С другого края – «первая Россия»: большие города, где сконцентрировано наибольшее количество среднего класса и бюрократии, людей, зависимых от государства. Там все проблемы были уже ясны в 2014 году, и они никуда не делись. Это сильнейшее изменение образа жизни. Для тех, кто представляет государство, процесс идет чуть мягче, потому что им в 2012–2014 годах очень сильно подняли зарплату, да и за границу многим ездить нельзя. Поэтому кризис переживается легче.

Средний класс, конечно, испытывает гораздо большие проблемы, потому что эта часть населения уже перешла, цитируя Лилию Овчарову, от стратегии выживания к стратегии развития. Это инвестиции в себя, в свое здоровье, в свое образование и образование детей, в отдых как способ восстановления сил. И тут приходится очень сильно пересматривать возможности.

Самая интересная история, казалось бы, должна была произойти во «второй России» – средних, средне-крупных, средне-малых городах. Но тут кризис, которого боялись, похожий на 2009 год, не случился. Не было сильного спада промышленного производства, практически не росла безработица, но многих перевели на неполную рабочую неделю, из-за чего снизились зарплата и уровень жизни. В городах оборонной промышленности, электроэнергетики, нефтепереработки таких проблем нет, и уровень продолжает даже расти. Но есть и города, которые деиндустриализировались еще в 90-х. Их проблемы уже не связаны с промышленностью. Там остались бюджетная сфера и малый бизнес. Но российский малый бизнес в основном торговый, а спрос падает, отсюда существенный кризис малого предпринимательства.

«Четвертая Россия» – республики Северного Кавказа, молодая периферия с особым устройством институтов – клановостью, влиянием религиозных факторов. В ней все идет в общем так же тяжело, как и в основной России, но мы не понимаем, как именно. Статистики по Кавказу нет, занятость, кроме бюджета, вся в «серой» зоне. Одно понятно точно – там вырос прессинг силовых структур, и это не связано с кризисом. Это длинная тенденция, начавшаяся перед сочинской Олимпиадой. Она продолжается.

Общая картина такова. Люди адаптировались, но везде царит общая апатия, растущая депрессия с очень слабой надеждой, что, может быть, дальше хуже не будет. Это не географическое ощущение, оно пронизывает всю страну и просто артикулируется и лучше понимается в «первой России». Все остальные просто обреченно ждут, что будет дальше.

Но никто не умер. Это не тот кризис, когда люди рвут волосы на голове и кричат «доколе». Это кризис медленный, вязкий, и реакция населения примерно такая же.


Олег Кашин, журналист


Это был рассинхронизированный год. Общество практически полностью погрузилось в прошлое. Споры о Сталине, споры о Ельцине и по мелочам – от Ивана Грозного до 28 панфиловцев. В каждый момент этого года была какая-нибудь животрепещущая историческая тема, которая существовала бы в информационном пространстве наравне с текущими новостями и даже выигрывала у них. Конечно, спорить о Сталине интереснее, чем, например, следить за выборами в Госдуму. Тут нет никакого упрека в адрес людей, излишне увлеченных прошлым – это нормально, исторические примеры всегда полезны для выяснения всяких ценностных вещей, и споры о прошлом обращены в будущее – от отношения общества к Сталину зависит его отношение к «сильной руке» и абсолютной ценности государственных интересов, от отношения к Ельцину зависит желаемая степень общественной свободы и так далее.

Но при этом нельзя забывать, что и Сталин, и Ельцин, и панфиловцы нарисованы на картонной декорации, за которой находится настоящее. И в этом настоящем общество не живет, оно от него изолировано. В настоящем живут Игорь Сечин, Шакро Молодой, Рамзан Кадыров, полевой командир Вагнер – реальные герои нашего времени, которые не пришли из прошлого, а образовались именно в нашей нынешней атмосфере. Их жизнь – реальная, их интересы по факту единственное, что сегодня защищено, поддерживается и обеспечивается всеми силами государства. Самая естественная надежда в такой ситуации – надежда на то, что общество обратит внимание, что Сталин нарисован на картонке, и надо ее отодвинуть и посмотреть, что творится за ней. Это в любом случае будет первый шаг вперед, потребность в котором, мне кажется, есть у гораздо большего количества людей, чем принято думать.

https://republic.ru/posts/78012

Комментарии отключены.
Home Новости Новости «Комитета-101» «Полная непредсказуемость». Что изменил 2016 год и к чему готовиться в 2017-м