Facebook Twitter RSS
formats

Экономист Наталья Волчкова: «После такого колоссального провала весь МИД РФ должен уйти в отставку»

Последствия санкций продолжают сказываться на российской экономике, а сами ограничения – с принятием США расширенной и радикальной их версии – становятся все более разрушительными по своему долгосрочному эффекту. Как можно оценить трехлетний итог санкционного противостояния с Западом? Куда ведет курс на импортозамещение, провозглашенный российским правительством? И что получается, когда интересы российского бизнеса на мировом рынке продвигают не экономисты, а дипломаты? Об этом мы поговорили с Натальей Волчковой, профессором Российской экономической школы (РЭШ) и директором по прикладным исследованиям Центра экономических и финансовых исследований и разработок (ЦЭФИР).

– В августе 2014 года Дмитрий Медведев поставил подпись под длинным списком продуктов, импорт которых из Европы отныне под запретом. Приблизительно тогда же стартовала кампания по импортозамещению. Как спустя три года вы оцениваете эффект тех событий для экономики?

– Импортозамещение, о котором, конечно, всегда много говорилось и писалось, не задумывалось как масштабная кампания. Насколько мне известно, на первом этапе в ней отразилось намерение правительства что-то сделать в ситуации резкого обрыва связей российской оборонной промышленности с Украиной. Потери украинских поставщиков в результате Крыма и Донбасса пришлось восполнять, недостающую продукцию стали пытаться выпускать внутри страны.

– Стране были представлены другие доводы. Импортозамещение фактически объявили методом возрождения промышленности – от аграрной до тяжелой.

– Ну, это лишено практического смысла, с какой стороны ни посмотри. Необходимость импортозамещения в России объективно отсутствует. Более того, моя позиция в том, что импорт замещать не надо. Импорта должно быть больше. Это вопрос себестоимости, издержек. Мы импортируем то, что дешевле производить за рубежом, в том числе комплектующие и оборудование. Кстати, в структуре нашего импорта на них приходится 60% поставок, и только 40% – это импорт конечных товаров. Нам нужно больше импорта, который бы мы перерабатывали на месте и продавали за рубеж, наращивая тем самым экспорт.

– Помните, с какой гордостью глава «Ростеха» СергейЧемезов в свое время демонстрировал в Кремле Yotaphone – продукт сложной международной кооперации, но старательно представляемый властями как русский iPhone. Здесь хотят видеть больше товаров c маркировкой «Made in Russia».

– Мы можем создавать и интересные концепции, и качественные комплектующие – ставропольский «Монокристалл», например, поставляет для Apple сапфировое стекло. Но конечный товар – не будем мы его поставлять на мировой рынок, об этом надо забыть. Ни одна нормальная страна в мире сегодня не стремится так делать. В себестоимости машин Volvo 80% импорта. Товары создаются в рамках производственно-логистических цепочек. Потому что так дешевле. Для нас важно привлекать в страну инвестиции и новые технологии, чтобы с их помощью вписываться в глобальные цепочки поставок. Только так можно закрепиться на международном рынке, много лет живущем в условиях мельчайшего разделения труда.

– Да, только российское руководство хочет именно импортозамещения. И чем больше, тем лучше.

– Наше политическое руководство живет в состоянии затянувшейся голландской болезни. Вскоре после того, как оно получило власть в 2000 году, нефтяные доходы стали валиться с неба. Что бы в этих условиях ни делало правительство, каких бы ошибок ни совершало, экономика находилась в плюсе. Это упрочило положение властей в глазах населения и придало ей самой уверенности. И вот теперь у нас есть это правительство, на которое нельзя повлиять, потому что в стране нет политической конкуренции, которое некомпетентно, но считает себя компетентным из-за того, что судит по результатам, достигнутым в годы нефтяного изобилия. А это и есть голландская болезнь, ресурсное проклятие в чистом виде. Надо понимать, что у нас сидит на нефтяной игле не экономика, а правительство.


– На ?курс такого правительства, вы считаете, совсем нельзя влиять? Или ?кому-то это все-таки удается?

– ?Российская экономическая политика ?у нас сводится к взаимоотношениям государства и лоббистов от бизнеса. В обычных ?обстоятельствах обе стороны отлично между собой ладят, обхаживают и удовлетворяют друг ?друга. Если во внешней среде что-то меняется – лоббисты проявляют повышенную активность.

– Вы сейчас о последствиях «крымской весны»?

– Не обязательно. Вспомним, например, 2010 год, когда предсказывалась страшная засуха. Случилась жара, это правда, но засухи по факту не было. Тем не менее, играя на ожиданиях проблем с зерном, лоббисты добились введения с середины августа эмбарго на его экспорт. В скобках заметим, что никакой дискуссии в правительстве при этом не происходило – никаких экспертов с их оценками целесообразности подобных мер. Но, конечно, украинские события были совсем другого масштаба. Когда у российского правительства появилось непреодолимое желание потратить деньги на импортозамещение, бизнес моментально и безошибочно считал этот сигнал. Тут же выстроилась очередь просителей. Просто такова технология принятия экономических решений в нашей стране. Я, РЭШ много лет уже об этом говорим. И не только мы. В этом году на нашем выпускном вечере, например, выступала глава ЦБ Эльвира Набиуллина и говорила о том же самом.

– О чем?

– О неэффективной экономической политике, о роли науки в госуправлении, которая так важна для Центрального банка, но так мало значит для других влиятельных участников процесса. Ведь что самое печальное: государство искренне считает, что поступает правильно. Я много раз показывала своим студентам ролик, взятый с сайта Кремля: Медведев в бытность президентом рассказывал журналистам центральных каналов про свой обычный рабочий день. Я, мол, встречаюсь с бизнесом. Представители бизнеса просят помочь. «И мне так приятно оказать им эту помощь», – говорит Медведев. Вот в этом, я считаю, просто квинтэссенция российского госуправления.

– В оказании помощи бизнесу, который о ней просит?

– В помощи тому бизнесу, который может постучаться в двери президента. Специальному бизнесу, имеющему специальные отношения с государством. Бизнесу обыкновенному, так сказать, с улицы, о такой помощи мечтать не приходится. Интересы этого бизнеса должны представлять квалифицированные независимые эксперты. Только они могут дать оценку готовящимся государственным решениям уже не с точки зрения интересов узкой группы стейкхолдеров, а судить об их пользе или вреде для экономики в целом.

– За продовольственным эмбарго тоже стояло аграрное лобби? Почему именно сельское хозяйство вышло на передний край санкционного противостояния с Западом?

– Вы знаете, для меня вообще большая загадка, почему власти так поддерживают и опекают сельское хозяйство. Причем не только в России, везде: в Европе, США, где угодно. Сельское хозяйство – обычный, по сути, сектор наряду с промышленностью и услугами, вклад которого в экономику развитых стран ограничивается 2–3% ВВП, а занятость – 5–10% трудоспособного населения.

– Сельское хозяйство ассоциируется с высокими трудозатратами и риском неурожаев.

– Смотря где. Во Вьетнаме – возможно. А для Запада трудозатратность, неэффективность агросектора – прошлый век. Высокие технологии изменили эту индустрию. Помню, лет семь-восемь назад сама наблюдала, как лаборатория в MIT создает робота по сбору томатов. При появлении подобной техники отпадает потребность даже в сезонных работниках, занятых на сборе овощей.

– Ну хорошо, а что, по-вашему, тогда вынуждает государство оказывать эту поддержку? Не призрак же Мальтуса.

– Нет, конечно. Площадь сельской местности во много раз больше городской. Территории нужно как-то поддерживать, и это в принципе аргумент. Еще есть фактор национальной культуры, которая слабеет и теряется в космополитичных городах. Да, такие вещи имеют слабое отношение к рыночной экономике, но подобные рычаги воздействия на власть позволяют аграриям получать дополнительную помощь государства в любой непонятной ситуации.

– В России власть декларирует, что без ее поддержки агросектор зачахнет. Минсельхоз увязывает рост рентабельности с динамикой дотаций и теми же контрсанкциями.

– Несколько лет назад Всемирный банк зафиксировал в российском сельском хозяйстве самый быстрый рост производительности в мире. В 2000-х отрасль получила большие инвестиции. Это происходило, в частности, перед вступлением страны в ВТО – на волне призывов спасать и укреплять национальное сельское хозяйство. Так что плач Ярославны о том, что агросектор нуждается в господдержке и постоянных финансовых вливаниях… Я бы очень настороженно относилась к подобным речам. Послушайте, Россия стала крупнейшим в мире зерновым экспортером. О чем вообще мы говорим?

– В первой пятерке, кстати, мы были еще до санкций.

– И я уверена, что зерновой и в целом аграрный экспорт страны мог бы быть еще больше. Просто продэмбарго играет против российских экспортеров.

– Что вы имеете в виду?

– Для иностранных потребителей связываться с Россией становится делом все более и более рискованным. Непредсказуемость российского правительства в вопросах торговли, непрозрачность его протекционистской политики – все это бьет по нам же самим, по российским поставщикам. Посмотрите, как долго на Западе принимались антироссийские санкции, как сложно их согласовывали с бизнесом в попытке найти зоны его наименьшей уязвимости. Здесь об этом никто не заботится, никакого анализа, оценки последствий, все наскоком. Приняты контрсанкции. Но как долго они продержатся? Этого никто не знает.

– Хотите сказать, что этого, в частности, не знают инвесторы?

– Нет возможности планировать вдолгую. Можно быстро принять решение относительно проекта с реализаций в год. Но что такое год для сельского хозяйства? Несерьезно.

– Пока мы видим, что санкции в отношении России никто не собирается отменять. Напротив, они становятся все жестче.

– Согласна. Новый американский пакет – это просто ужасно: чего стоит одно только соседство России с Ираном и КНДР. После такого колоссального провала, считаю, все Министерство иностранных дел полным составом должно уйти в отставку. Вы знаете, у меня много вопросов к экономическому блоку правительства, но качество его работы не идет ни в какое сравнение с тем, что вытворяет МИД все эти годы. Даже не представляю, как этих [мидовских] чиновников можно оставить на своих местах.

– Разумеется, они останутся.

– Инвесторы теперь знают, к какой группе стран отнесена Россия, и будут принимать решения об инвестициях в наш рынок исходя из этого понимания. А исключения нас из списка потребует огромных усилий и времени. Сколько его ушло на отмену поправки Джексона – Вэника?

– Десятилетия.

– И отменили ее уже после вступления России в ВТО, и только потому, что американский бизнес стал проигрывать европейскому, торговле которого не мешали никакие поправки. Если и существует хоть какая-то надежда на отмену американских санкций, то она заключается в том, что конкуренция США с Европой вынудит американский бизнес пролоббировать в Конгрессе смягчение политики в отношении России. Другой надежды нет.

– Минимизация ущерба для рынка инвестиций, российского экспорта – что-нибудь из этого, по вашему мнению, может стать приоритетом в работе МИДа?

– До сих пор, по крайней мере, это приоритетом не считалось. И по-своему это объяснимо. Когда мы вошли в 1990-е годы, в стране остро ощущался пробел в экономических знаниях – слишком уж слабой и неорганичной современному миру была советская экономическая школа. В 1992 году открылась Высшая школа экономики, которая стала готовить новые кадры, и готовить успешно – многочисленные назначения выпускников в экономическом блоке правительства это доказывают. А теперь посмотрим, что у нас произошло в области международных отношений. Ничего. МГИМО как был, так и остался архаичным монстром. Мне трудно оценивать качество подготовки сотрудников дипломатического корпуса, но экономисты-международники оттуда выходят слабые. К сожалению, эти же люди, которые натворили дел в международных отношениях за последние десять лет, воспитывают новые кадры. Налицо печальная преемственность дипломатии, советской по духу и методам.

– Все настолько плохо?

– Не все. Мы смогли отменить визовый режим с более чем тридцатью государствами, и это достижение без всяких преувеличений. Я сама делала исследование по визам и могу сказать, что, возможно, в мире нет подобных кейсов – чтобы отмена была поставлена на ежегодную основу, на поток.

– Припоминаю, что МИД в прошлом году заявлял о начале переговоров об отмене визового режима с более чем двадцатью странами. Вопрос, что это за страны.

– Проблема в том, что визовые ограничения с Россией снимают страны, которые в основном не являются нашими основными торговыми партнерами. А это значит, что задачи по диверсификации российского экспорта визовые успехи МИДа решают слабо. Наши главные торговые партнеры – это, конечно же, государства ЕС. Когда-то при разработке рабочей карты к «Стратегии-2020», в которой я участвовала, специально рекомендовала активизировать работу МИДа по облегчению и снятию визовых режимов с Европой.

– Половина партнеров по BRICS, Китай и Индия, тоже сохраняют с нами визы.

– Зато в этом году отменили визы с ЮАР, на что потребовалось очень много времени. Однако мы видим, что экономическая логика в развитии сотрудничества с Африкой у нас по-прежнему странная. Наши дипломатические приоритеты – на севере континента, в то время как основной экономический потенциал сосредоточен на юге. Вот вы говорите BRICS. А знаете, например, что вопросы альянса в России курирует МИД, а не Минэкономразвития?

– Почему?

– Потому что BRICS для России тема не экономическая, а политическая. Для остальных участников объединения это не так. Для них до некоторой степени экономика играет роль, а для нас – нет. В России во всем первична политика.


Обозреватель Republic

Комментарии отключены.
Home Новости Новости «Комитета-101» Экономист Наталья Волчкова: «После такого колоссального провала весь МИД РФ должен уйти в отставку»